Питер Тиль — о мире, в котором нет ни смерти, ни налогов

Либертарианский футуризм из Кремниевой долины.

Джордж Пакер, The New Yorker

Питер Тиль достал из кармана джинсов iPhone и поднял его перед собой. «Я не считаю это техническим прорывом, — сказал он. — Сравните это с космической программой “Аполлон”». Тиль — предприниматель, управляющий хедж-фондом и венчурной компанией, — ожидал столика в кафе «Venetia», расположенном на Юниверсити-авеню в центре Пало-Альто, штат Калифорния. Эта улица — стартовая площадка Кремниевой долины. Все столики в кафе были заняты здоровыми, одетыми с претензией на небрежность людьми, которые пользовались устройствами Apple, попутно обсуждая «создание идей» и «ангельское инвестирование». Десять лет назад Тиль встретился со своим другом Илоном Маском выпить кофе в этом же месте и решил, что PayPal, компания онлайн-платежей, которую он помог основать, должна стать публичной. Вскоре после первичного размещения акций в 2002 году PayPal была продана eBay за полтора миллиарда долларов, из которых Тилю досталось 55 миллионов.

Большую часть своего состояния Тиль сколотил в двух шагах от кафе «Venetia». Первый офис PayPal был в пяти кварталах ниже по улице над велосипедным магазином. На другой стороне улицы, по адресу Юниверсити-авеню, 156, располагался первый офис Facebook. Летом 2004 года Тиль предоставил гарвардскому недоучке по имени Марк Цукерберг ссуду на полмиллиона долларов; это была первая внешняя инвестиция в Facebook, которую Тиль со временем превратил в 7-процентную долю в компании и место в совете директоров. Сегодня его доля оценивается минимум в 1,5 миллиарда долларов. После Facebook дом 156 по Юниверсити-авеню занимала компания Palantir Technologies, чьё ПО помогает властям выслеживать террористов, мошенников и других преступников, выявляя среди потоков информации малозаметные на первый взгляд закономерности. Тиль соосновал Palantir в 2004-м, вложив в неё 30 миллионов долларов. Сегодня компания оценивается в 2,5 миллиарда долларов, а Тиль возглавляет совет директоров. Возможно, он — самый успешный технологический инвестор в мире.

Информационная эпоха сделала Тиля богатым, но стала для него разочарованием. Она создала не так уж много рабочих мест и не привела к революционным улучшениям в производстве и продуктивности. Создание виртуальных миров не может заменить прогресс в физическом мире. «Интернет — я считаю, что это чистый плюс, но не такой уж и большой, — говорит он. — Apple — компания новаторская, но это в основном инновации по части дизайн». Twitter имеет много пользователей, но там работает совсем немного американцев: «Пятьсот человек получили стабильную работу на ближайшие десять лет, но какую стоимость это создаёт для экономики в целом? Этого вряд ли будет достаточно, чтобы кардинально улучшить уровень жизни в США в ближайшие десять–двадцать лет». Facebook он называет «в целом позитивным» явлением из-за того, что оно привело к социальным изменениям, оказавшись достаточно радикальным, чтобы «его запретили в Китае». И это всё, что он готов сказать о прославленной эпохе соцсетей.

Тиль редко обновляет свою страницу в Фейсбуке. Он «так и не адаптировался к этим всем BlackBerry/айфонам/имейлам» и всего год как научился отправлять СМС. Он не вполне освоился с системой распознавания голоса в своём спортивном автомобиле. Хотя он владеет особняком за семь миллионов в приморском районе Сан-Франциско, а в июле купил особняк на берегу Мауи за 27 миллионов, он считает резкий скачок цен на недвижимость в Кремниевой долине признаком не прогресса, а «того, что люди отстали от времени». В кафе «Venetia», да и в других местах на Юниверсити-авеню почти никогда не бывает свободных столиков, отмечает он, что ещё больше ставит под сомнение разумность местных цен на недвижимость. Роскошь Кремниевой долины стала ещё одним признаком зашоренности элит.

Чтобы прочесть текст целиком (он того стоит, поверьте), подпишитесь на материалы сайта. Так вы сможете читать все посты без ограничений. К сожалению, подписка — это единственный способ поддерживать команду авторов и выпускать новые материалы. И помните: «Если вы не платите за продукт, вы не потребитель, вы — продукт»

Тиль вырос в семье среднего класса, окончил Стэнфорд и Стэнфордскую школу права, работал в престижной нью-йоркской юридической конторе и в ведущем инвестиционном банке на Уолл-стрит; у него есть две личных ассистентки и личный повар; сейчас он читает малоизвестные эссе философа Лео Штрауса. При этом элиты он презирает. «Проблема элит в том, что у них всегда происходит искажение в сторону оптимизма, — говорил он. — В настоящее время это особенно заметно. Если вы родились в 1950 году и входили в 10% самых материально обеспеченных, то 20 лет подряд у вас всё само собой становилось лучше. Закончились шестидесятые, вы закончили хороший вуз, в конце семидесятых получили хорошую работу на Уолл-стрит, а потом начался бум. Ваша история — это невероятный, безостановочный прогресс в течение 61 года. Но у большинства американцев, которым сегодня 61 год, совсем другая история».

Когда Тиль ставит под сомнение важность интернета, это вовсе не потому, что он безразличен к технологиям. Наоборот, он их обожает. Даже его главная претензия состоит в том, что Америка — страна, которая изобрела современный конвейер, небоскрёб, самолёт и персональный компьютер, — утратила веру в будущее. Тиль считает, что американцы слишком увлеклись мелкими гаджетами, забыв о том, каким мощным бывает настоящий технический прогресс. Он оглядывается на пятидесятые и шестидесятые — время расцвета популярной науки и техники в этой стране, когда было принято представлять себе кардинально другое будущее. Тиль очень уважает книгу французского писателя Жан-Жака Серван-Шрейбера «Американский вызов», вышедшую в 1967 году и ставшую мировым бестселлером. Серван-Шрейбер утверждал, что динамичные перемены в технологиях и образовании позволят США уйти далеко вперёд по сравнению с остальным миром, и прогнозировал постиндустриальную утопию в Америке 2000 года. Время и пространство больше не будут преградами для общения, неравенство в доходах сократится, а компьютеры освободят людей: «Люди будут работать четыре дня в неделю по семь часов в день. Всего в году будет 39 рабочих недель и 13 недель отпуска… Всё это произойдёт на глазах одного поколения».

В эпоху «Джетсонов» и «Звёздного пути» многие американцы верили, что в скором времени космические путешествия станут обычным делом. Обсуждались грандиозные фантазии: подводные города, высадка лесов в пустынях, продление жизни с помощью роботов, превращение залива Сан-Франциско в два огромных пресных озера, разделённых дамбами с многополосными автотрассами сверху. Для детей, увлекавшихся наукой, фантастические миры Азимова, Хайнлайна и Кларка казались более настоящими, чем реальность, обречённая неизбежно уступить им место.

Тиль говорит, что упадок будущего начался с нефтяного кризиса 1973 года («это был последний год пятидесятых») и что с тех пор мы застряли в «техническом торможении». Сегодня фантастические романы шестидесятых читаются как реликвии ушедшей эпохи. «Один из способов описать смерть будущего — это смерть научной фантастики, — говорил Тиль. — Нынешняя фантастика вся либо про технологии, которые не работают, либо про технологии, которые используются во вред. Если взять сборник лучших фантастических рассказов 1970 года, это будет что-то вроде “Мы с моим другом-роботом пошли погулять по луне”, а если 2008-го — “Галактикой управляет конфедерация исламских фундаменталистов, а некоторые люди охотятся на планеты и убивают их ради удовольствия”».

У венчурной фирмы Тиля Founders Fund есть свой онлайн-манифест, который начинается с жалобы: «Мы мечтали о летающих машинах, а получили 140 символов». Он считает, что этой ограниченностью фантазии объясняются многие проблемы страны — от краха производства до стагнации доходов и раздутого финансового сектора. Как он говорит: «Там, где нет прогресса, все изменения — к худшему».

История прогресса самого Тиля началась под конец золотого века — в 1967 году во Франкфурте (Германия). Когда Питеру был год, его отец Клаус перевёз семью в Кливленд. Клаус работал в разных крупных инженерных компаниях, семья постоянно переезжала — в ЮАР, в Намибию — и Питер успел посетить семь начальных школ. Последняя находилась в Фостер-Сити — образцовом городке у южной оконечности залива Сан-Франциско, где Тили поселились, когда он был в пятом классе. До начала старших классов родители запрещали Питеру смотреть телевизор. Он рос с безграничной верой в себя и свои возможности, свойственной одиночкам-интеллектуалам. Он стал математическим вундеркиндом и шахматистом национального уровня; на его шахматной доске красовалась наклейка с девизом: «Рождённый побеждать». (В те редкие случаи, когда он проигрывал кому-то в колледже, он смахивал фигуры на пол; он часто говаривал: «Тот, кто умеет проигрывать, обречён проигрывать».) В подростковом возрасте его любимой книгой был «Властелин колец», которого он перечитывал снова и снова. Позднее он зачитался Солженицыным и Рэнд. В старших классах он стал сторонником либертарианства в самой крайней форме. (Сейчас он допускает государственное финансирование науки.)

Хотя Тилю 44 года (прим. — оригинальный текст написан в 2011 году), его легко представить подростком. Он ходит, слегка наклонившись вперёд, как будто не в ладах с собственным телом. У него рыжевато-каштановые волосы со следами укладки, длинный мясистый нос, ясные голубые глаза и ослепительно белые зубы. Он носит футболки с кедами и предпочитает проводить время в кофейнях. Он считает, что актёр, сыгравший его в «Социальной сети» в течение 34 секунд, изобразил его слишком старым и слишком похожим на инвестиционного банкира. Хотя он приобрёл какие-то предметы роскоши, которые ассоциируются с типичным магнатом XXI века, у него нет чётких вкусов, требующих больших денежных трат. Самая яркая его черта — это голос: кажется, будто у него в горле застрял кусок металла, придающий его словам глубокий, авторитетный тембр. В моменты интенсивных раздумий он может вдруг застрять и запнуться или секунд сорок мямлить: «Я бы сказал, это… это… э-э… ну, это как бы… да, я как бы согласен… типа… ну, как бы согласен с этим. Я не… э-э… я не… э-э… в каком-то плане это неамбициозный такой взгляд на политику». Тиль ни к кому не выражает неприязни, никогда не опускается до сплетен и редко шутит и реагирует на шутки. В своей дружелюбной безличности он одновременно открыт и непроницаем. Он готов выслушать любой вопрос и дать развёрнутый ответ, но его рассуждения настолько прямолинейны, что не оставляют места человеческой близости.

Самые близкие друзья Тиля знакомы с ним ещё с первых дней PayPal в конце девяностых, а то и дольше — со времени его учёбы в Стэнфорде в конце восьмидесятых. В основном они похожи — на него и друг на друга: белые мужчины консервативных взглядов с выдающимися знаниями в области математики и логического мышления. Их дружба зарождалась в абстрактных спорах. Дэвид Сакс, который ушёл из PayPal в 2002 году и теперь возглавляет Yammer (соцсеть для бизнеса), познакомился с Тилем в Стэнфорде, где они входили в один кулинарный клуб. Среди обсуждаемых тем были теория эволюции, либертарианская философия и антропный принцип, который гласит, что наблюдения за вселенной возможны только при наличии сознания, способного к наблюдению. «Он мог разнести любой аргумент за пять минут, — говорил Сакс. — Это было как игра в шахматы. Он был либертарианцем, но он задавался вопросами типа: “Должен ли вообще существовать рынок ядерного оружия?” Он мог разобрать по косточкам любой аргумент и найти в нём подвох. Он и правда любит выигрывать».

Летом 1998 года Макс Левчин, 23-летний программист родом из Украины, приехал в область залива Сан-Франциско и как раз попал на выступление Тиля в Стэнфорде — тот рассказывал о валютной торговле. На следующий день они встретились за смузи в Пало-Альто и придумали идею, из которой родился PayPal: систему электронных платежей, призванную сделать электронную коммерцию простой, предсказуемой и безопасной. «У меня страсть общаться с умными людьми, — говорил Левчин. — И мне хотелось почаще проводить время с Питером». Работая над первым прототипом PayPal, Левчин и Тиль загадывали друг другу всё более сложные математические загадки. (Сколько цифр в числе 125¹⁰⁰? Двести десять.) «Это напоминало процесс ухаживания: два ботана пытаются произвести друг на друга впечатление», — вспоминал Левчин.

В 2005 году Элиезер Юдковский, специалист по искусственному интеллекту, познакомился с Тилем на ужине нанотехнологического НИИ Foresight Institute в Пало-Альто. У них завязался спор: может ли у человека быть анти-способность к игре на фондовом рынке, то есть можно ли считать «обратную глупость» формой интеллекта. По словам Юдковского, «Я помню свои беседы с Питером как очень приятные, осмысленные разговоры, которые больше всего были похожи на реальный тест IQ».

Мало кто в Кремниевой долине может похвастаться таким сочетанием бизнес-смекалки и философской проницательности. Тиль приложил немало усилий к созданию PayPal, преодолев внушительные препятствия, потому что хотел создать онлайн-валюту, неподвластную правительствам. (Хотя его компания достигла успеха в бизнесе, эта либертарианская цель так и осталась мечтой; Тиль говорит, что во всём виноваты ужесточившиеся после 11 сентября правила, призванные не допустить использования электронных платёжных систем террористами.) В Стэнфорде на него сильно повлиял французский философ Рене Жирар, выдвинувший теорию миметического желания (когда люди учатся хотеть одного и того же) для объяснения причин социальных конфликтов и насилия. Тиль однажды заявил: «Люди демонстрируют пугающую склонность к стадности в самых разных контекстах, и миметическая теория как раз обращает на это внимание. Это факты, которые обычно скрывают и не афишируют. Как инвестор-предприниматель я всегда старался быть нонконформистом, идти наперекор толпе, находить возможности там, где их никто не ищет».

Друзья Тиля ценят его готовность к интеллектуальным приключениям. Илон Маск, который после PayPal основал компании SpaceX, производящую дешёвые ракеты для космических исследований, и Tesla, производящую электромобили, говорил: «Его не сдерживают никакие рамки. В мире на самом деле очень мало людей, способных на непринуждённое критическое мышление. Почти все либо мыслят по аналогии, либо идут за толпой. А Питер способен смотреть на вещи неэмпирически». Маск добавляет: «Я в чём-то либертарианец, а Питер — крайний либертарианец».

При этом Тиля трудно назвать непринуждённым. Он производит впечатление человека, которому неуютно в мире взрослых чувств, как не по годам развитому ребёнку. Приятель, знакомый с ним более десяти лет, отметил: «Он человек чистого разума. Я вообще не уверен, что для него важны человеческие эмоции — по крайней мере, я не припомню, чтобы он их хоть раз демонстрировал. Это уж точно не его сильная сторона». Тот же приятель добавил: «В нём есть непримиримые различия, которые он так и не смог примирить»; это намёк на то, что Тиль — одновременно гей и христианин, о чём он никогда не говорит публично и почти не упоминает в личных беседах. Хотя он славится своим духом соперничества, он всеми силами старается избегать конфликтов. Будучи главой компании PayPal, в которой счётчик пользователей назывался «показателем мирового господства», Тиль избегал любых личных разногласий, делегируя все обязательства по управлению персоналом третьим лицам. Сотрудников он набирал из ограниченного круга друзей и единомышленников, потому что «иначе было бы очень трудно понять, смогут ли они сработаться».

Одним из этих друзей был Рид Хоффман. В бытность студентами в Стэнфорде Тиль и Хоффман спорили об относительной важности индивидов и общества в создании имущества. Тиль любил цитировать Маргарет Тэтчер: «Нет никакого общества. Есть отдельные мужчины и женщины». Хоффман, придерживавшийся куда более левых взглядов, заявлял, что имущество — это социальный конструкт. В 1997 году Хоффман решил проверить свою веру в первенство социальных взаимодействий на практике, запустив SocialNet — онлайновый сервис знакомств, который Тиль называет «первой социальной сетью». Модель провалилась (пользователи придумывали себе фиктивные образы, что не устраивало большую часть искателей сетевых знакомств), и Хоффман вошёл в совет директоров PayPal в должности вице-президента по внешним отношениям.

В 2002 году PayPal был продан eBay, и Тиль занялся инвестициями. Он основал хедж-фонд Clarium Capital Management с начальным капиталом 10 миллионов долларов — почти все из собственного кармана. Летом 2004 года Хоффман, недавно основавший LinkedIn, и Шон Паркер, анфан терибль Кремниевой долины, познакомили Тиля с Марком Цукербергом, который искал крупного инвестора в Facebook (на тот момент — сайт для студентов). Тиль решил, что Facebook станет успешной там, где потерпели крах другие аналогичные компании. Его инвестиция была эдакой философской уступкой его другу Хоффману. Тиль объяснял: «Хотя я по-прежнему придерживался идеологии, что тоталитарное, доминирующее во всех сферах общество — это вредно, будь я либертарианцем в самом узком смысле, по Айн Рэнд, я ни за что бы не стал инвестировать в Facebook».

Clarium стал одним из метеоров в мире хедж-фондов. Тиль и его коллеги делали ставки, отражавшие его бунтарскую натуру: покупали японские правительственные облигации, когда все их продавали; пришли к выводу, что запасы нефти истощаются, и скупали энергетические акции в расчёте на повышение; заметили растущий пузырь на американском рынке жилья. К лету 2008 года активы Clarium превысили семь миллиардов долларов, увеличившись в семьсот раз за шесть лет. Тиль заработал репутацию инвестиционного гения. В тот год он дал интервью либертарианскому изданию Reason. «Мой оптимистичный взгляд заключается в том, что хотя политика движется в очень антилибертарианскую сторону, это само по себе свидетельствует о том, что мир становится всё более либертарианским, — говорил он. — Быть может, это просто симптом того, что всё очень хорошо». В сентябре 2008-го Clarium перенёс почти всю свою деятельность в Манхэттен.

В том же месяце финансовые рынки обвалились. Фонд начал терпеть убытки, и теперь нонконформизм Тиля играл против него. Ожидая скоординированного международного вмешательства для стабилизации глобальной экономики, он до конца года скупал акции в расчёте на повышение — но акции только дешевели. В 2009-м он сыграл на понижение, но акции взлетели. Инвесторы начали забирать деньги. Некоторые из них жаловались, что идеи у Тиля прекрасные, но фондовое чутьё и управление рисками никуда не годятся. Один из крупнейших инвесторов Clarium пришёл к выводу, что фонд представлял собой эдакую секту Тиля, в которой молодые интеллектуалы благоговели перед своим боссом, имитируя его политические взгляды, любовь к шахматам, отвращение к телевидению и спорту. Clarium шёл ко дну. В середине 2010 года Тиль закрыл нью-йоркский филиал и перевёз фонд обратно в Сан-Франциско. В текущем году активы Clarium оцениваются всего в 350 миллионов долларов, причём трети этой суммы — собственные деньги Тиля, которые представляют собой всю чистую стоимость его ликвидного имущества. «Сегодня Clarium — это по факту семейная фирма Питера, — комментирует один из его коллег. — У него очень сильно развит дух соперничества. Летом 2008-го он был в шаге от того, чтобы войти в пантеон хеджевых менеджеров высшей лиги, чуть ли не уровня Джона Полсона — и пролетел».

Тиль с достоинством перенёс первое унижение в своей карьере. Он не швырялся шахматами. Но по мере того, как его личное состояние уменьшалось в размерах, Тиль начал продвигать свою пессимистическую теорию технического торможения. Он укрепился во мнении, что в отсутствие новой технической революции недовольство глобализацией приведёт к новым конфликтам, а возможно, и мировому пожару.

Тиль, управляющий фондом Founders Fund вместе с Шоном Паркером и ещё четырьмя людьми, направил все силы на ряд смелых проектов, затеянных не столько ради финансовой выгоды, сколько ради воплощения утопических идей. Он инвестировал в нанотехнологии, космические исследования и робототехнику. Полагая, что самой революционной и прорывной технологией станут компьютеры, чей интеллект будет превосходить человеческий, Тиль стал главным спонсором Института Сингулярности — аналитического центра, сооснованного в 2000 году его другом Элиезером Юдковским. Институт готовится ко времени, когда машины смогут создавать более умные версии самих себя; среди его задач — удостовериться, что этот «интеллектуальный взрыв» будет «дружественным по отношению к человеку». Кроме того, Тиль вложил 3,5 миллиона долларов в Methuselah Foundation — этот фонд борется с человеческим старением. Он был одним из первых покровителей Института систейдинга — либертарианской некоммерческой организации, основанной в 2008 году Пэтри Фридманом, бывшим инженером Google и внуком Милтона Фридмана. «Систейдингом» называется основание новых городов-государств на плавучих платформах в международных водах — общин, живущих за рамками законов и правил. По задумке, это должно привести к возникновению инновационных моделей минимальных правительств, которые затем вынудят существующие режимы измениться под давлением конкуренции. Тиль воспринял эту идею с энтузиазмом, хотя и не предложил свою кандидатуру в качестве переселенца; он дал 1,25 миллиона долларов Институту систейдинга и какое-то время входил в совет директоров.

Тиль пришёл к выводу, что противостоять техническому торможению может лишь дерзкий предприниматель-одиночка, который горит смелыми идеями и не боится бросать вызов серой массе. В 2009 году Тиль опубликовал статью «Образование либертарианца» на сайте Института Катона. В статье, будто бы вышедшей из-под пера героя Айн Рэнд, сказано: «В наше время главная задача либертарианцев — найти прибежище от политики во всех её формах: от тоталитарных и фундаменталистских катастроф до бездумного демоса, на котором зиждется так называемая “социал-демократия”… Мы участвуем в смертельной гонке между политикой и технологией… Судьба нашего мира может зависеть от усилий одного человека, который построит или размножит механизмы свободы, чтобы спасти капитализм». Из текста было очевидно, что за человек имеется в виду.

Одним дождливым утром в Кремниевой долине Тиль, одетый в ветровку и джинсы, сидел за рулём своего синего «Мерседеса» SL500, пытаясь разыскать адрес в промышленной зоне между трассой 101 и заливом. По этому адресу располагалась компания Halcyon Molecular, которая хочет «излечить старение». Тиль, основной инвестор и член совета директоров компании, ехал непристёгнутым. «Я колеблюсь в вопросе ремней безопасности», — сказал он.

Я спросил, от чего к чему он колеблется.

«Ну, это… это, ну… это… э-э… скорее всего, э-э… просто, скорее всего, это не… ну, аргумент в пользу ремней — то, что это безопаснее, а аргумент против ремней — что когда ты знаешь, что это не так безопасно, то ведёшь машину аккуратнее. — Он повернул налево и пристегнулся. — Хотя эмпирически самый безопасный вариант — пристегнуть ремень и при этом аккуратно водить, так что я даже не буду это оспаривать».

Тиль принялся рассказывать о том, как впервые осознал реальность смерти. Воспоминание было таким ярким, будто речь шла о том же утре, хотя это произошло, когда ему было три года и он сидел на коврике из воловьей кожи в кливлендской квартире своих родителей. Он спросил у отца, из чего сделан коврик. Из коровы. А что стало с коровой? Она умерла. Что это значит? Что такое смерть? Это то, что постигает всех коров. Всех животных. Всех людей. «А потом я такой типа… это был очень и очень тяжёлый день для меня», — говорит Тиль.

Эта тяжесть никуда не делась. Даже будучи взрослым человеком, он так и не смог примириться со смертью — точнее, как он выражается, «с идеологией неизбежности смерти для каждого человека». По мнению Тиля, для миллионов людей «принять собственную смертность» означает просто игнорировать её — как и подобает бездумной толпе. А он рассматривает смерть как проблему, требующую решения, и чем скорее, тем лучше. Учитывая нынешний уровень медицины, он планирует дожить до ста двадцати лет — жалкий компромисс по сравнению с бескрайними возможностями продления жизни.

В 2010 году Люк Носек, его друг и партнёр по Founders Fund, рассказал Тилю о биотехнологическом стартапе, который разрабатывает способ считывания всей цепочки ДНК в человеческом геноме через электронный микроскоп, что потенциально даст врачам возможность быстро узнавать всё о генетическом строении пациента всего за тысячу долларов. Изыскания Halcyon Molecular обещали невиданный прогресс в выявлении и лечении генетических нарушений, и Тиль решил сделать Founders Fund первым внешним инвестором компании. Он отметил талант и страсть молодых учёных в Halcyon, и когда они попросили у него 50 тысяч долларов, он выделил первый транш на 500 тысяч.

Тиль наконец-то нашёл офис Halcyon, припарковался и поспешил внутрь. В коридоре висел ряд плакатов с вопросом: «ЧТО, ЕСЛИ БЫ У НАС БЫЛО БОЛЬШЕ ВРЕМЕНИ?» Под изображением футуристической библиотеки — гигантской клетки из стеллажей — надпись гласила: «129 864 880 известных нам книг. Сколько из них вы читали?». В конференц-зале проходило общее собрание: около сорока человек, в основном двадцати и тридцати с чем-то лет. Они по очереди показывали слайд-презентации, а основатель Halcyon Уильям Андрегг время от времени задавал вопросы. Андрегг, долговязый 28-летний мужчина, был одет в штаны карго и мятую, незаправленную розовую рубашку. На старшем курсе биохимического факультета Университета Аризоны он составил список всего, что хочет сделать в жизни, в котором был пункт «посетить другие звёздные системы». Он понял, что ему не хватит жизни даже на малую долю задуманного. Несколько недель он пребывал в унынии, а затем вписал первым пунктом списка — «излечить старение». Первое время он старался не употреблять эту фразу на публике, но Тиль убедил его сделать её официальной задачей компании: кто-то подумает, что это бред, зато других это привлечёт.

На собрании Тиль без труда понимал все технические термины. Во время одной особенно недоступной пониманию презентации он вдруг поднял руку. «Я понимаю, что это опасный вопрос, но какой у вас прогноз вероятности по прототипу А?»

«Пятьдесят процентов к началу лета, — ответил учёный, стоя у экрана с лазерной указкой в руке. Казалось, что его волосы и бороду стригла макака. — Восемьдесят процентов к концу».

«Очень круто».

Увидев, что я ничего не понимаю, Тиль нацарапал в своём блокноте: «Крупные атомы (типа платины/золота) цепляются к ДНК, чтобы она была видна под микроскопом».

В ходе еженедельного собрания несколько сотрудников делали презентации о себе. Майкл Андрегг, брат Уильяма и технический руководитель Halcyon, показал слайд с перечнем своих интересов и увлечений:

КРИОКОНСЕРВАЦИЯ — НА СЛУЧАЙ, ЕСЛИ НИЧЕГО НЕ СРАБОТАЕТ

ИГРА В ВЫШИБАЛЫ

САМОРАЗВИТИЕ

ПЕРСОНАЛЬНОЕ ЦИФРОВОЕ АРХИВИРОВАНИЕ

СВЕРХИНТЕЛЛЕКТ ЧЕРЕЗ ИИ ИЛИ ЗАКАЧКУ

Под «закачкой», как я потом узнал, подразумевалась эмуляция человеческого мозга компьютером.

Перед выходом Тиль поделился ценными бизнес-советами: к следующему понедельнику каждый сотрудник должен назвать имена трёх самых умных людей, которых он знает. «Надо постараться строить новое на основании уже существующих связей, — сообщил он собравшимся. Именно так он создавал PayPal. — Нам надо развивать компанию дальше, а она будет очень и очень успешной. Как только настанет переломный момент, появится острая потребность в новых сотрудниках».

Следующая остановка в очередной промышленной зоне через несколько миль — компания, которая намеревается излечить все вирусные заболевания посредством создания «жидких компьютеров»: систем из сотен молекул, которые могут обрабатывать базовую информацию. Если всё получится, то жидкие компьютеры, подсаженные в клетки, будут распознавать вирусные маркеры и отключать клетки с этими маркерами, устраивая им короткое замыкание. Компания существует только на самом начальном этапе, поэтому меня попросили не разглашать её названия. Она представляла собой трёх мужчин и трёх женщин двадцати с лишним лет, которые ели бутерброды и виноград на крошечной кухне в тесном офисе над лабораторией, оснащённой ДНК-синтезатором, проточным цитометром и прочей аппаратурой. Все они были бунтарями из магистратуры — идеальный вариант для Тиля.

В прошлом году Брайану, одному из двух основателей, оставалось тринадцать дней до защиты докторской по химии в Исследовательском институте Скриппса в Ла-Холье, когда его научный руководитель узнал о его планах уйти из науки и основать биотехнологическую компанию. «Он очень расстроился и выдвинул ряд дополнительных требований для получения диплома, — рассказал мне Брайан за ланчем. — Пришлось мне уйти с неоконченным образованием». (В конце концов он всё же получил степень.) Брайан считал, что лучший способ изменить мир — это основать компанию «и просто зарядить всех достаточной мотивацией, чтобы добиться поставленной цели». Ди Джей, второй основатель, сбежал из Стэнфорда. Он утверждает, что даже лучшие университеты превращают аспирантов с нобелевскими идеями в работяг-конформистов.

В июне 2010 года Брайан и Ди Джей сидели в мотеле в Пало-Альто и готовились к поездке в Питтсбург, где планировали основать компанию в своей альма-матер — Университете Карнеги — Меллона. Перед отъездом они поговорили с Максом Левчиным — тем самым программистом, который помог Тилю основать PayPal. (Брат Брайана проходил там практику под началом Левчина.) Левчин познакомил их с Тилем, который сказал им: «Это компания не для Питтсбурга, а для Кремниевой долины. Дайте мне неделю, чтобы убедить вас в этом». В итоге Брайан и Ди Джей основали свою компанию в Долине на деньги Левчина и Тиля.

Тиль считает, что образование — это следующий пузырь американской экономики. Он сравнивает университетских администраторов с операторами субстандартной ипотеки и называет погрязших в долгах выпускников последними законтрактованными рабочими развитого мира, которые не имеют возможности освободиться даже посредством банкротства. Ни в чём так не проявляется слепая беспечность истеблишмента, как в примитивном отношении к высшему образованию: мол, достаточно, чтобы мой ребёнок окончил правильный вуз, и его карьера пойдёт ввысь. Высшее образование превратилось в дорогостоящую страховку — по мнению Тиля, это доказывает, что настоящие инновации прекратились. На фоне экономической стагнации образование стало погоней за статусом, «исключительно позиционной и напрочь оторванной» от представлений о пользе для человека и общества в целом.

Легко критиковать высшее образование за то, что оно нагружает студентов многолетними долгами, вынуждая выбирать карьеру в сферах типа финансов или права, которые иначе не показались бы ими столь привлекательными. Кроме того, диплом университета стал обязательным стартовым условием в современном стратифицированном обществе. Но Тиль идёт ещё дальше: ему не нравится сама мысль о том, что вузы помогают найти приложение интеллекту. Гуманитарное образование представляется ему особенно неправильным, потому что чаще всего по умолчанию предполагает юридическую карьеру. Академические науки почти столь же сомнительны: это тесный, несмелый мирок, в котором борьба за территорию гораздо важнее, чем поиск прорывных изобретений. И самое главное, высшее образование никак не готовит человека к предпринимательской деятельности. Тиль считает, что молодёжь — особенно талантливая — должна как можно раньше начинать планировать свою жизнь, а самый лучший план, с его точки зрения, — это основать технологическую компанию.

Тиль задумывался над созданием собственного университета, но пришёл к выводу, что будет слишком сложно убедить родителей отказаться от престижных университетов Лиги Плюща и Стэнфорда. А в сентябре прошлого года на борту самолёта из Нью-Йорка они с Люком Носеком придумали выдавать стипендии сообразительным молодым людям, которые хотят бросить колледж и основать собственный стартап. Тиль не любит тянуть резину: уже на следующий день, выступая на ежегодной конференции TechCrunch Disrupt в Сан-Франциско, он презентовал Thiel Fellowships («стипендии Тиля»): 20 двухлетних грантов по 100 тысяч долларов для людей моложе 20 лет. Это выступление наделало много шума, и критики обвиняли Тиля в том, что он развращает молодёжь, лишая их образования в обмен на погоню за богатством. В ответ он заявил, что стипендиаты могут завершить обучение по окончанию грантового срока. Это было правдой, но не вполне. На самом деле ему очень хотелось позлить ведущие университеты, уведя у них из-под носа лучших студентов.

Founders Fund, Clarium Capital Management и фонд Тиля расположены на четвёртом этаже элегантного кирпично-стеклянного здания возле парка Президио в Сан-Франциско, с видами на Алькатрас и мост «Золотые ворота». Здание находится на территории сан-францисского филиала студии Lucasfilm, и первый этаж украшают статуи Дарта Вейдера и Йоды. По странному совпадению, любимый фильм Тиля — «Звёздные войны».

После посещения биотехнологических стартапов Тиль отправился собеседовать некоторых из числа около полусотни окончательных кандидатов на получение стипендии (отобранных из 600). Первым за морёным столом для совещаний оказался американец китайского происхождения из штата Вашингтон по имени Эндрю Сюй — девятнадцатилетний вундеркинд с брекетами на зубах. В пять лет он уже решал сложные задачи по алгебре; в 11 он вместе с братом основал некоммерческую группу — Всемирную детскую организацию, которая обеспечивала азиатские страны учебниками и прививками; в 12 он поступил в Университет штата Вашингтон; до недавнего времени он был кандидатом наук по нейробиологии на четвёртом курсе Стэнфорда и надеялся основать компанию по выпуску образовательных видеоигр, основанных на новейших нейробиологических исследованиях. «Моя главная цель — подорвать как образовательный, так и игровой секторы», — высказался он, вполне в духе Питера Тиля.

Тиль выразил обеспокоенность, что такая компания привлечёт людей с некоммерческим подходом, которые будут считать, что «дело не в деньгах, мы творим добро, поэтому можно работать спустя рукава. Я вообще считаю — это так, замечание в скобках — что это эндемическая проблема в области чистых технологий: они привлекают множество одарённых людей, которые считают, что трудятся на благо мира».

«То есть они работают спустя рукава?» — спросил Сюй.

«Вы думали о том, как минимизировать эту проблему?»

«То есть вы считаете, что проблема может возникнуть только потому, что компания имеет образовательный уклон?»

«Да, — ответил Тиль. — Наш главный аргумент против инвестиций в подобные компании — они привлекают людей, которые не готовы трудиться в поте лица. У меня есть как бы теория, что именно поэтому у них ничего не получается».

Сюй явно понял, к чему клонит Тиль: «Ну, вообще-то это игровая компания. Я бы не назвал её образовательным стартапом. Я бы сказал, это игровой стартап. Я хочу привлечь именно серьёзных игровых инженеров. Не думаю, что подобные люди склонны лениться».

Сюй таки получил стипендию Тиля. Как и стэнфордский второкурсник из Миннесоты, который был помешан на энергетике и нехватке водных ресурсов с девятилетнего возраста, когда попытался построить первый в мире вечный двигатель. (Он просил не называть его имени.) «После двух лет безуспешных попыток я понял, что даже если бы мы создали вечный двигатель, то всё равно не смогли бы использовать его, если бы это оказалось слишком дорого, — сказал он Тилю. — Солнце — это источник вечной энергии, но мы её не используем. Поэтому я увлёкся снижением издержек».

В 17 лет он узнал о фотоэлектрических гелиостатах, или солнечных трекерах — «двойных зеркалах, которые следят за солнцем и направляют свет в одну точку». Если бы он смог изобрести достаточно дешёвый способ вырабатывать тепло с помощью гелиостатов, солнечная энергетика смогла бы составить финансовую конкуренцию угольной. В Стэнфорде он основал компанию по решению этой задачи, но университет отказался засчитывать его часы работы над проектом как учебное время. Поэтому он взял академотпуск и подал документы на стипендию Тиля.

Я спросил кандидата, не боится ли он лишиться всех плюсов университетского образования. «Я считаю, что получаю всё самое лучшее, что может дать Стэнфорд, — сказал он. — Я живу в предпринимательском общежитии под названием “Чёрный ящик”. Это в двенадцати минутах от кампуса. Так что будет классно, потому что оттуда недалеко до нашего офиса, а ещё там есть джакузи и бассейн, а по выходным я могу ходить в Стэнфорд и общаться с друзьями. То есть я получаю все плюсы общения, но при этом могу фундаментально работать над тем, что мне нравится».

Затем была парочка первокурсников из Стэнфорда — предприниматель Стэнли Танг и программист Томас Шмидт — с идеей телефонного приложения под названием QuadMob, которое позволяло бы находить своих ближайших друзей на карте в реальном времени. «То есть достаёшь телефон и сразу видишь, где твои друзья, в библиотеке или в спортзале», — рассказал Танг, приехавший из Гонконга. Он автор книги «eMillions: закулисные истории 14 успешных интернет-миллионеров». Он продолжил: «В пятницу вечером я каждую неделю иду на какую-нибудь вечеринку, а потом друзья куда-то теряются — все разбегаются по разным тусовкам. И мне вечно приходится писать им СМС: “Вы где, что вы делаете, на какой вы вечеринке?” — и так на десять разных номеров, и это очень задалбывает».

Тиль поинтересовался у Танга, каким образом QuadMob изменит мир. «Мы переосмысляем студенческую жизнь, связываем людей между собой, — ответил тот. — А как только это выйдет за пределы студенческой жизни, пойдёт переосмысление социальной жизни. Таким образом мы как бы преодолеваем разрыв между цифровым миром и физическим».

Тиль не впечатлился. Уж очень это напоминало множество других аналогичных стартапов, пытающихся втиснуться между Facebook и Foursquare. Не похоже было, что это поможет Америке преодолеть техническое торможение. Создатели QuadMob остались без стипендии.

В 1992 году студент стэнфордского факультета права по имени Кит Рабуа решил проверить границы свободы слова на кампусе, став под окнами одного из преподавателей и прокричав: «Пидар! Пидар! Чтоб ты сдох от СПИДа!» Реакция на эту провокацию была столь яростной, что в конце концов Рабуа вынужден был покинуть Стэнфорд. Тиль, который в то время изучал право, также был председателем Стэнфордского общества федералистов и основателем газеты «Стэнфорд ревю» — более интеллектуальной и менее вызывающей версии скандально известной «Дартмут ревю». Вскоре после этого инцидента он решил написать книгу вместе со своим другом Дэвидом Саксом — об опасности политкорректности и мультикультурализма на кампусах. «Питер с самого начала хотел написать книгу, — говорил Сакс. — Если бы нас в колледже спросили: “Как вы думаете, кем станет Питер?”, мы бы сказали: “Он станет новым Уильямом Ф. Бакли или Джорджем Уиллом”. Но при этом мы знали, что он хочет делать деньги — и не по мелочи, а по-крупному. Как если бы Бакли решил сначала стать миллиардером, а потом уже — интеллектуалом».

«Миф о разнообразии» — единственная на сегодняшний день книга Тиля, изданная в 1995 году, — больше напоминает рассуждения Динеша Д’Соузы, чем «Бога и человека в Йеле». Авторы снова и снова описывают эксцессы политики идентичности на кампусах, предупреждая о грядущей эпохе нетерпимости, если не тоталитаризма. Характеризуя выходку Рабуа как пример личной храбрости перед лицом массовой травли, они пишут: «Его демонстрация бросила вызов одному из самых фундаментальных табу: предполагать взаимосвязь между гомосексуальной активностью и СПИДом — значит признавать, что один из столь обласканных мультикультуралистами образов жизни несёт в себе больший риск заражения и что не все образы жизни одинаково целесообразны».

Описывая этот инцидент с позиции, враждебной по отношению к гомосексуальности, Тиль ничего не говорил Саксу о своих личных предпочтениях. «В то время Питер ещё не совершил каминг-аут», — рассказал мне Сакс. Тиль признался друзьям в своей ориентации только в 2003 году, когда ему было уже за тридцать. «Ты знаешь, сколько в мире финансов открытых геев?» — спросил он одного друга, пояснив, что не хочет, чтобы его сексуальная ориентация мешала работе.

Хотя он по-прежнему не любит обсуждать тему гомосексуальности, Тиль признаётся, что зря написал об инциденте с Рабуа. «В моём представлении все эти вопросы идентичности гораздо менее прямолинейны, — говорит он. — Я считаю, что есть гомосексуальный опыт, я считаю, что есть чёрный опыт, я считаю, что есть женский опыт, который существенно отличается. Но я также считаю, что была тенденция преувеличивать и превращать это в идеологическую категорию». Впрочем, свою критику политкорректности он теперь считает продиктованной столь же узкими идеологическими соображениями. Похоже, Тиль немного стыдится «Мифа о разнообразии»: политкорректность на кампусах оказалась явно не самой насущной проблемой страны.

Тиль унаследовал христианскую веру своих родителей (он рос евангелистом), но называет свои взгляды «довольно неортодоксальными», особенно в сочетании с его культурным либерализмом. «Я верю в истинность христианства, — отмечает он. — Но не испытываю ярого желания убеждать в этом остальных». (Трудно представить себе ещё хоть одну тему, на которую Тиль высказался бы подобным образом.) Соня Аррисон, автор книги о научных методах продления жизни «Сто и старше», познакомилась с Тилем в 2003 году, когда услышала его речь о крахе американской конституции. За эти восемь лет они близко сдружились, но она понятия не имеет о его религиозных убеждениях. «Он не хочет говорить, кем он себя считает, — говорит она. — Он думает, что я должна сама догадаться. Он даже ни разу не говорил мне, верит ли он в Бога».

Тиль сравнивает разницу между верой и эмпирикой с разницей между техникой и глобализацией: «Техника соответствует чудотворному сверхъестественному сотворению, а глобализация — натуралистичной актуалистической эволюции. Техника подразумевает создание кардинально новых, не существовавших раньше вещей, а глобализация означает беспрерывное копирование вещей уже существующих». Что касается сочетания гомосексуальности с христианством, Тиль говорит: «Разумеется, здесь возникает много разных сложностей, но мне всё равно не нравится идеологическая установка, будто правильная реакция подразумевает отказ от всей своей веры».

Друзья Тиля говорят, что эти стороны его личности не имеют ни малейшего отношения к самому главному — его идеям. Сам Тиль не столь категоричен, но иронично увиливает от прямых ответов: «Я могу вспомнить пару историй, когда это имело значение, но не уверен, что их будет интересно слушать. Гомосексуальность делает тебя как бы аутсайдером — в этом есть и свои проблемы, и свои плюсы. Но мне это кажется притянутым за уши. Может быть, я вырос аутсайдером, потому что в детстве был одарённым интровертом [а не потому что был геем]. Может быть, это сочетание всего сразу. — Многозначительная улыбка. — А может, никакой я не аутсайдер».

«Идеология» — одно из самых нелюбимых слов Тиля. Ещё одно — «политика». При этом у него давний опыт политических выступлений, начиная ещё со «Стэнфорд ревю». Закончив юридический факультет и поработав помощником федерального судьи, он собирался стать секретарём Верховного суда, но его кандидатуру отвергли судьи Антонин Скалиа и Энтони Кеннеди. Накопленное им с тех пор состояние сделало Тиля влиятельным человеком в республиканской партийной политике. На президентских праймериз 2008 года он финансово поддерживал Рона Пола — депутата-либертарианца из Техаса; на самих выборах давал деньги Джону Маккейну. Он собирал средства для сенатора Джима Деминта из Южной Каролины и члена палаты представителей Эрика Кантора из Виргинии — видных сторонников антиправительственного Движения чаепития.

В 2009 году он выделил 10 тысяч долларов консервативно-либертарианской организации, которая, в свою очередь, проспонсировала молодого активиста Джеймса О’Кифа. Впоследствии О’Киф опубликовал ряд компрометирующих видеороликов, на которых сотрудники правозащитной организации ACORN якобы дают советы, как скрыть уклонение от уплаты налогов, торговлю людьми и детскую проституцию. Тиль сказал, что не знал об этих видео заранее — они были широко раскритикованы за манипулятивные приёмы — но через своего представителя сообщил журналу Village Voice, что не имеет ничего против них, потому что и сам выступает против таких явлений, как торговля людьми. В прошлом году Тиль провёл в своей манхэттенской квартире на Юнион-сквер вечер сбора пожертвований в поддержку консервативной гей-организации GOProud, где одной из выступавших была Энн Коултер. (В прошлом году он также посетил мероприятие в поддержку однополых браков и пожертвовал деньги Комитету по защите журналистов.) Тиль регулярно попадает в скандалы благодаря своим публичным провокациям — взять, например, этот пассаж из его статьи «Образование либертарианца»:

«1920-е были последним десятилетием американской истории, когда можно было испытывать искренний оптимизм в политике. Начиная с 1920 года, резкий рост числа получателей пособий и предоставление права голоса женщинам — как известно, это контингент, среди которого либертарианские идеи не находят отклика, — превратили словосочетание “капиталистическая демократия” в оксюморон».

Хотя Мишель Бахман однажды назвала гомосексуальность «личным порабощением», а Рик Перри сравнивает её с алкоголизмом, Тиль утверждает, что Республиканская партия образца 2011 года куда более открыта и терпима, чем партия Джорджа У. Буша и Карла Роува. Однополые браки перестали быть больной темой республиканских кампаний, считает Тиль, а что касается открыто враждебного отношения к геям со стороны некоторых консерваторов, «есть много людей с эмоциональными проблемами, и они просто находят им выход в политике». Не беспокоит его и недоверие партии к науке. Сам Тиль — не исключено, что чисто из духа противоречия, — выражает неуверенность в дарвиновской теории эволюции. «Я считаю, что она верна, — говорит он, — но вполне возможно, что она многое упускает из виду и что главное вообще не в этом». Глобальное потепление тоже «вероятно, существует», но эта тема слишком политизирована, чтобы её можно было беспристрастно оценить. Чем более политизирован тот или иной научный вопрос, тем более абстрактными и неубедительными становятся ответы Тиля.

Несмотря на весь этот активизм (или благодаря ему?), в последнее время Тиль начал демонстрировать сильную неприязнь к политике. Он сомневается, что она может решить фундаментальные проблемы, и не верит, что либертарианцы могут победить на выборах, потому что большинство американцев не проголосуют за капитализм без всяких ограничений. «В лучшем случае политика — это очень плохо, а в худшем — вообще ужасно, — говорит он. — Поэтому я считаю, что было бы хорошо, если бы наш мир был менее политизированным. Дизраэли, по-моему, сказал, что все политические карьеры кончаются крахом». (На самом деле это был консервативный британский политик Энох Пауэлл, и выразился он ещё мрачнее: «Всякая политическая жизнь, если её не оборвать посередине в самый счастливый момент, кончается крахом».) В 2012 году Тиль не поддерживает никого из кандидатов. Он тратит время и деньги на создание внеполитических «механизмов свободы», чтобы победителем вышли технологии.

В конце марта Тиль устроил небольшой званый обед. Его дом величественно высится между парком Президио и заливом рядом с подсвеченным куполом и арками Дворца изящных искусств. Только по шахматной доске и стеллажу, забитому фантастическими и философскими книгами, можно было понять, кто здесь живёт; в остальном гостиная и столовая были оформлены с идеальным вкусом, но совершенно безлично. Ассистентки Тиля — блондинки в чёрных платьях — наполняли бокалы и звали гостей к столу. Перед каждым лежало меню, обещавшее обед из трёх блюд (на выбор: разварной дикий лосось или запечённая полента со сладким перцем).

Среди всех этих великосветских формальностей гости Тиля выглядели так же неуместно, как и он сам. Там были и Дэвид Сакс (друг Тиля по Стэнфорду и соавтор «Мифа о разнообразии»), и Люк Носек (специалист по биотехнологиям из Founders Fund), и Элиезер Юдковский (исследователь искусственного интеллекта). Юдковский — самоучка, закончивший всего восемь классов школы, — автор тысячестраничного онлайн-«фанфика» под названием «Гарри Поттер и методы рационального мышления», в котором оригинальная история переписана таким образом, чтобы объяснить колдовство Гарри с помощью научного метода. Был там и Пэтри Фридман, основатель Института систейдинга. Миниатюрный мужчина с короткими чёрными волосами и тонкой бородкой, он был одет в эксцентрично-старомодной манере Раскольникова. Он жил в Кремниевой долине, в «международной коммуне» свободной любви и либертарианства, о чём регулярно писал в своём блоге и Твиттере: «Параллель между полиаморией и конкурентным правительством: больше выбора/конкуренции = больше стимулов, изменений, роста. Что устоит, то и сильнее».

Обсуждались две темы: преимущества предпринимательства и бесполезность высшего образования. Носек утверждал, что лучшие предприниматели всю свою жизнь посвящают одной идее. Founders Fund поддерживает этих визионеров и позволяет им оставаться у руля, не жертвуя своими компаниями в угоду другим венчурным капиталистам, которые сместят их и поставят на их место тупых администраторов.

Тиль подхватил тему. Традиционно, сказал он, в Америке было четыре места, куда ехала молодёжь: Нью-Йорк, Вашингтон, Лос-Анджелес и Кремниевая долина. Первые три уже выдохлись; после финансового кризиса никого уже не манит Уолл-стрит. Лишь Кремниевая долина всё ещё привлекает молодых людей со смелыми мечтами — хотя их идеи порой уже задушены в зародыше высшим образованием. Программа Thiel Fellowships поможет амбициозным молодым самородкам бросить вызов миру, пока их не подмял под себя истеблишмент.

Я высказал мнение, что в образовании есть свои плюсы: возможность ознакомиться с великими произведениями литературы и философии, поучаствовать в дискуссиях с людьми, которые придерживаются разных точек зрения. В конце концов, ведь именно такое образование получил Питер Тиль. В «Мифе о разнообразии» Тиль и Сакс писали: «Противоядие против мультикультурализма — цивилизация». Я с этим не спорил. Но разве мирок либертарианцев-предпринимателей — это не точно такой же замкнутый кружок по интересам?

Реакция сидящих за столом была мгновенной и резко отрицательной. Юдковский сообщил, что мои слова о великих книгах вызвали у него «рефлекторное неприятие». Носек заметно обиделся: в старшей школе в Иллинойсе он провалил английский язык, потому что учитель заявил, что он не умеет писать. А если бы тогда существовал какой-нибудь аналог стипендий Тиля, он и ему подобные смогли бы избежать лишних страданий.

Тиль с улыбкой слушал нашу дискуссию. Затем он отодвинулся от стола. «Большинство обедов тянутся либо слишком долго, либо недостаточно долго», — сказал он.

Побег от политики — это право либертарианца и привилегия миллиардера. Тиль признаёт: «Всегда возникает вопрос, не эгоистично ли это — избегать политики. Можно сказать, что интернет вообще сильно отдаёт эскапизмом. За последние десять лет появилось куча интернет-компаний, которыми управляют какие-то аутисты. По крайней мере, лёгкая форма Аспергера среди них — обычное дело. Их не интересуют продажи, и сами компании по своей природе совершенно несоциальны». Впрочем, уточняет он: «В обществе, где дела обстоят не лучшим образом, а многие вещи откровенно дисфункциональны, это вполне может оказаться самой прибыльной моделью. Можно называть это эскапизмом, аполитичностью, но не исключено, что именно это окажется лучшим способом улучшить положение в стране».

В отличие от многих энтузиастов Кремниевой долины, Тиль знает, что, по его выражению, «в тридцати милях к востоку люди живут плохо» и что эта проблема важнее, чем создание новых соцсетей. Он знает также, что истеблишмент давно катится вниз по наклонной, разучившись отвечать на вопросы. «Быть может, крах истеблишмента прокладывает путь марксизму, — говорит он. — Быть может — либертарианству. Всё указывает на то, что нам придётся искать ответы за пределами истеблишмента, но траектория поиска этих ответов будет взрывоопасной».

Тиль искренне радуется, когда другие высмеивают его авантюрные начинания, но при этом ему свойственно заблуждение, что непопулярное мнение всегда правильно. Он оправдывал непростительную выходку Рабуа во многом потому, что это была ситуация «один против всех». Его неприязнь к Джорджу У. Бушу сохранялась, пока рейтинг президента не обвалился, а теперь то же самое повторяется с Бараком Обамой. Во время финансового кризиса Тиль потерял миллиарды долларов, потому что отказывался поступать, как все. Если искусственный интеллект и систейдинг — наша последняя надежда, то вовсе не потому, что их боятся и высмеивают политики и профессура. Да и не факт, что утопические проекты Тиля дают какую-то реальную надежду.

Теория об инновационном разрыве как основной причине экономического спада многое объясняет, но вовсе не является аксиомой. Поезда и самолёты практически не изменились с семидесятых годов, как и медианные доходы. Каким образом связаны эти два фактора? Распад среднего класса происходил одновременно с ростом производительности американских рабочих. («Я не верю показателям производительности, — отрезает Тиль, отвергая целые массивы данных. — У нас принято замерять затраченные силы, но не результат».) Тогда почему прорывы в области робототехники и искусственного интеллекта должны обратить эту тенденцию вспять? «Да, революция в робототехнике оставит людей без работы, потому что для выполнения тех же задач потребуется меньше работников, — говорит Тиль. — Зато это освободит людей для многих других вещей. Возникнут проблемы социального смещения, но это будут уже не те проблемы, что сейчас. Сегодня наша проблема — это глобализация».

Но если производство кремниевых чипов можно перевести за границу, то не повторится ли то же самое с омолаживающими пилюлями? И кто будет гарантировать справедливое распределение этих пилюль на нерегулируемом рынке? Технологические прорывы не всегда снижают неравенство, а порой и усугубляют его. Продление жизни — яркий тому пример: как выразился Тиль, «Пожалуй, самая крайняя форма неравенства — это разница между живыми людьми и мёртвыми». Вероятнее всего, первыми, кто доживёт до 120 лет, будут богатые.

Никакие технические перемены не повлияют на уровень жизни малообеспеченных американцев так сильно, как улучшения в энергетике и пищевой промышленности; именно эти отрасли доминируют в экономике и отвечают за рост цен. «Эта сфера меня мало интересует, — признаётся Тиль. — Там слишком много политики, а я инстинктивно держусь от этого подальше». Подобные упущения говорят о многом. В техноутопии Тиля несколько тысяч американцев будут кататься на роботизированных машинах и жить до 150, в то время как миллионы останутся без работы, вытесненные неизмеримо более умными компьютерами, и тихонько помрут в шестьдесят.

Вполне возможно, что новая научно-техническая революция не за горами, но большинству людей она не принесёт автоматического улучшения жизни. Это уже будет зависеть от политики — сферы действительно ужасной, но притом неизбежной. Либертарианское поклонение личной свободе и презрение к общественным нормам легко даются тем, кому так и не пришлось повзрослеть. Жажда риска и дестабилизации (любимые слова Тиля) отчасти свидетельствует о чувстве неуязвимости перед обычными тяготами и неудачами, которые выпадают на долю «бездумного стада» — бесперспективная работа, нехватка денег, несчастные дети… Тиль и прочие люди его круга из Кремниевой долины могут представлять себе будущее, которое другим никогда не придёт в голову, именно потому, что они не переросли ту ребяческую восторженность, от которой большинство людей вынуждены отказаться под давлением жизни. Все находят оправдание своим взглядам в логике и анализе, но личная философия часто зарождается в какой-то древней части мозга, где хранятся самые ранние представления о правильном мироустройстве. Тиль — не исключение. Он хочет жить вечно, иметь возможность сбежать в далёкий космос или в океанический город-государство и обсуждать с роботом Толкина за игрой в шахматы, потому что именно эти фантазии захватывали его детское воображение.

По крайней мере фантазии Тиля нацелены на улучшение мира.

«Мне кажется, мы очень давно не думали о правильных вещах, — говорит он. — Я считаю, что большим шагом вперёд будет просто задать вопрос: “Что нужно сделать, чтобы в США стало лучше жить?” Как ни странно, это меня обнадёживает, пусть даже сегодня у нас дела идут так себе. Мы сейчас в разгаре очень катарсического кризиса, и что будет дальше — непонятно. Но зато все знают, что всё плохо. Это уже прогресс по сравнению с тем, когда всё было плохо, но все думали, что всё отлично».