Все, у кого есть мечта, сейчас уезжают из Сан-Франциско

Я еду по 101 трассе к международному аэропорту Сан-Франциско. Серое покрывало тумана развернулось над холмами вдалеке, пряча светящийся калифорнийский закат. Элеонора сидит рядом со мной на пассажирском сиденье и делает глубокий вдох. Она не любит летать.

Я сомневаюсь, а потом, наконец, спрашиваю, что у нее на уме, прерывая молчание между нами. «Я не хочу оказывать какое-либо давление на тебя, но так как это последний раз, когда мы можем поболтать просто так, я чувствую, что мы отдалились в течение последнего года. Что-то я не так сделала? Есть что-то, что ты хочешь мне сказать? Что-то, что я должна знать, прежде чем ты улетишь?»

Я провожаю ее на рейс в Питтсбург, в одну сторону. Она переезжает из Залива Сан-Франциско, где мы обе жили с детства. Наши родители, которые сами были переселенцами из Новой Англии и других частей Калифорнии, поселились в Заливе в 70-х и 90-х годах. Элеонора и я встретились в старшей школе — два странных человека, которые признавали взгляды друг друга на мир. Сейчас, на пороге 30 лет, у нас 16 лет дружбы. Мы делали подкасты вместе. Она пошла на работу со мной на следующий день после смерти моего отца. Мы заблудились в пустыне вместе, дважды (до смартфонов). В отдельных случаях мы убирали рвоту друг друга. Нас когда-то называли «гетеросексуальными подругами». И сегодня она уезжает.

В Питтсбурге есть и другие друзья, которые ведут спокойную жизнь в качестве художников, поваров, уборщиков и креативщиков: это невозможно в районе Залива, если у вас нет помощи семьи. Элеонора навестила их несколько месяцев назад, и, очарованная их стабильностью, мощеными улицами и доступными квартирами, она не могла не понять, как хорошо она могла там жить. Среди других талантов она, прежде всего, художник.

Я нет.

Я говорю ей: «Я чувствую, что мы отдалились». Я действительно хочу сказать: «Что я могла сделать, чтобы ты осталась?»

«На самом деле ничего, — говорит она, — я имею в виду, что политический климат был тяжелым. Но также это просто Залив. Приглашать людей в Стинсон легко; но звать к себе людей, когда мне негде принять их, труднее».

Некоторое время назад она приняла трудное решение вернуться в небольшой уголок своего родительского дома на пляже, после того как ее дом в восточной части Залива затопило во время ливня 2016 года. Ей пришлось выселиться за выходные, плесень испортила половину мебели, а у ее соседки началось воспаление легких. Я видела опухшие пузыри застойной дождевой воды, пульсирующие на стенах. После сообщения по электронной почте домовладельцу о проблемах, жильцы отказались от аренды. Затем он успешно подал в суд на них в соответствии с законами штата Калифорния.

Хотя возвращение в дом родителей никогда не бывает идеальным, у Элеоноры не было много других вариантов. Но Стинсон уже был не маленькой деревушкой, которую она оставила позади, когда поехала учиться в колледже.

Пляж Стинсона, до которого можно добраться только по узкой 10-мильной полосе дороги, вдоль которой — скалы и опасные утесы, тем не менее, является одной из самых популярных локаций для однодневных поездок городских жителей Сан-Франциско. Некогда убежище для дендрофильных интровертов и тихих хиппи, Стинсон на протяжении последних нескольких лет превращался в приморский тематический парк для очень богатых жителей Сан-Франциско. Элеонора наблюдала за своим туманным ущельем в родном городе, где туристы в джинсах за 300 долларов отправлялись на прогулку по идиллическому, выветрившемуся песку Северной Калифорнии.

Но ненависть к богатым туристам просто за то, что они наполнили это место деньгами — не причина, по которой Элеонора покидает Залив.

Она была менеджером в бутике дорогих товаров, который непосредственно обслуживал эту толпу бенефициаров. Она также дитя межрасовых родителей, которые построили свой собственный дом в Стинсоне, когда она была еще маленькой. Город был ее домом более 15 лет. Став взрослой, ее быстро наняли на работу в бутик, потому что, по словам Элеоноры, «владельцы знают признаки горожанина, который вернулся, проглотив свою гордость и совершенно без перспектив». Но туристы не замечали этих признаков. Еще одним атрибутом ее жизни в Стинсоне, родном городе, было слушать: «Откуда ты? С этого города? Никогда бы не поверила!» от богатых белых людей, которые не знали, как вписать темнокожую девочку в их видение подлинного морского курорта.

Затем она шла домой, в флигельный район, а эти люди отправлялись в одну из многочисленных квартир для отпуска, которые начинают разрушать концепцию постоянного жилья города. «Представь себе, что ты работаешь в Диснейленде, а затем едешь домой, позади аттракциона «Пираты Карибского моря»,  а пьяные мальчишки рвутся в воду», — сказала она мне.

Чтобы было ясно, она любила свой город и его принадлежность к прибрежной Калифорнии. Она хотела поделиться этим, похвастаться этим, отпраздновать это. Но продавать буржуазные йогурты и 100-долларовые бутылки вина людям, которые не рассматривали ее как часть своей потертой шикарной фантазии, становилось все труднее.

Она также принимала на работу других «деревенских детей», которые занимались именно тем, чем и она: возвращались домой, в офисы родителей, в приюты, флигеры, на задние дворы. Наличие только добрых слов и бесперспективной работы для них делало ее жизнь невыносимой.

Она была несчастна. Бутик становился зоной психологической войны. Она попробовала свои силы, делая продажи в стартапе, но работа была душераздирающей. Искусство сделало ее счастливой, и она была по-настоящему талантлива, но работы в магазине костюмов кутюр и всемирно известной керамической студии было недостаточно для оплаты счетов. Она не могла позволить себе переехать.

Муза была не только мертва — она ​​не могла позволить себе плату за реанимацию.

Вот почему я никогда не сомневалась в ее желании покинуть залив. Но моя вина была в кое-чем еще.

Я не сталкивалась с этими проблемами. Я балуюсь танцами, но я слишком труслива, чтобы когда-либо принять жизнь артиста. Я работаю в сфере технологий.

Чтобы уточнить, я не программист. Я говорю, что я «технарь» в том смысле, что я, благодаря сочетанию тяжелой работы, удачи и привилегий, смогла извлечь выгоду из стартаповой бомбы, которая взорвалась на моем заднем дворе 10 лет назад. Друг моей семьи дал мне работу в сфере продаж сразу после колледжа, и я с жадностью взялась за нее, не оглядываясь назад, ну по крайней мере, до сих пор. В основном я занималась продажами, маркетингом и исследованиями пользователей. Благодаря моим усилиям, я живу в песчаной, но знакомой части обширного, противоречивого мегаполиса Окленда. У меня есть собственная ванная комната и крошечный балкон, на котором я могу выращивать бесполезное количество трав и играть в «соединение с природой». Моя соседка по комнате — профессиональный журналист с синей галочкой в ​​Твиттере. Нам обоим за тридцать. Мы понимаем, что с нашей платой за аренду, мы могли бы выплачивать ипотечные кредиты за целые дома в Денвере или Остине. Но мы здесь. Наши друзья (что от них осталось) и семья здесь; моя рабочая рутина здесь. Две  работающие на полную ставку женщины из среднего класса в возрасте 30 лет платят счета через Venmo и выясняют, как наиболее дипломатично обвинить другую в том, что она ест больше арахисового масла. Это нормально в районе Залива. Только программисты живут одни. Домами владеют только богатые программисты.

Отложив на мгновение культурную войну Окленда за благоустройство, город находится в двух часах езды от дома Элеоноры в Стинсоне. Это должен был быть только час езды, но трафик на 580 трассе превратился с «часа пик» на «вечный кошмар» где-то в 2014 году. При обычной рабочей неделе у вас не часто будут четыре лишних часа, чтобы съездить на машине и увидеть друга — даже того, кто не покинет тебя, когда умер твой отец.

Мы отдалились? Конечно, да.  Но это было больше, чем трафик и география, которая была источником моей вины.

Я чувствовала, что любила систему, которая загоняла ее финансово и культурно. И я поняла это впервые, когда она уезжала.

«Я боюсь, что я не была достаточно хорошей подругой для тебя», — признаюсь ей.

«Я чувствовала любовь и поддержку», — говорит она.

«Я рада», — говорю я. И я имею в виду именно это. Я чувствую жадность к этому прощанию, потому что я понимаю, что кроме вины есть еще одно чувство: паранойя.

Впервые, сидя в пробке на мосте между Сан-Франциско и Оклендом, дороге, которая иронично названа «fastrak», я считаю их в своей голове: 11 человек, которые мне небезразличны, покинули Калифорнию за последние два года. Элеонора — 12, и, очевидно, последняя капля, которая действительно заставляет меня задуматься: «Что, черт возьми, происходит?»

Она сидит рядом со мной в этой пробке. На данный момент я знаю ее достаточно хорошо, чтобы понять, что она — в беспокойстве. «Мы успеем. Мы выехали рано», — говорю я.

«Я знаю», — говорит она.

Но мы оба знаем, что это не то, почему она нервничает.

Она нервничает по поводу смены жизни. Постоянное облако «неудач», которое грозит обрушиться на вас в любую минуту, если вы живете в районе Залива, все еще нависает над ее головой.

Что она еще не знает, так это то, что это облако для нее вот-вот рассеется.

Покинуть Залив — это лучшее, что вы можете сделать прямо сейчас, если у вас есть мечта. У нее все будет хорошо, просто она еще этого не знает.

Переезд, особенно в другую часть страны, — это огромный, но вряд ли необычный жизненный сдвиг. Покинуть родной город, чтобы создать лучшее будущее в новом городе, является одним из самых традиционных обрядов для взрослых, которые мы, американцы, имеем. У нас с Элеонорой было несколько друзей, которые уехали из Залива примерно в 2012 и 2013 годах, чтобы устроиться на работу, быть с супругом или пройти редкую стажировку. Мы пожелали им всего наилучшего. Это было сложно, но нормально. Нам было за двадцать.

Однако есть что-то ненормальное в количестве людей, которые выехали из Калифорнии в прошлом году или около того.

Если вы поедете в Остин, Новый Орлеан, Канзас-Сити, Питтсбург, Филадельфию, Портленд, Сиэтл, Чикаго и Денвер — и это лишь некоторые из списка — вы легко сможете найти людей, которые переехали из других городов и штатов. Вы также можете легко найти группу местных жителей, оплакивающих, в частности, «гребаных калифорнийцев», которые наводняют их город, повышают арендную плату, открывают студии йоги, загрязняют местную атмосферу новыми технологиями и вообще осложняют всем жизнь, потягивая сок с капусты кале. Мы угрожаем странности Остина и вытесняем ковбоев Бозмена. Кажется, мы везде, куда бы вы ни посмотрели, разрушая другие города, по-видимому, не оставаясь там, где должны, — в Калифорнии.

Казалось бы, мы бежим из Калифорнии, как будто она в огне (что на самом деле происходит в последнее время); только большое количество «иностранных» людей, перемещающихся в одну область, обычно разрушают культуру и разжигают подобную ненависть. Все же арендная плата Сан-Франциско продолжает усиливать эту войну. Это на самом деле не имеет смысла.

Позвольте мне предложить описание Сан-Франциско в 2018 году.

У друга — вечеринка по случаю дня рождения в веселом дайв-баре в Миссии, и он пригласил вас. Несмотря на якобы эстетику «синих воротничков», вы платите 14 долларов за коктейль, содержащий домашний сироп из лаванды и органический джин. Вы прислоняетесь к старинному автомату для игры в пинбол, святыне для детей до сих пор, которые никогда не бывали в баре, и продолжаете болтать с другими гостями, спрашивая: «Откуда вы?»

Они отвечают: «Висконсин».

«Техас».

«Вашингтон».

«Лос-Анджелес».

«Иллинойс».

«Бостон».

«Северная Каролина».

И, конечно же, вы насчитываете несколько иммигрантов из Европы, Латинской Америки и Азии, которые, кажется, никогда не жалуются на стоимость жилья, трафик, еду или вас.

Один человек говорит: «Я родом с Залива».

Быть уроженцем Залива не означает, что этот человек — мивок или олоне (два племени коренных американцев, которые первоначально жили здесь). Это просто означает, что он жил тут до того, как технологии начали развиваться. Это все равно, что носить невидимую ленту с надписью: «Я умею пользоваться стартапом «Цунами». Могу одновременно заниматься серфингом и жаловаться на это». (Или, в зависимости от ситуации, это может означать: «Мой папа основал венчурную фирму, и моя квартира стоит больше, чем вся ваша жизнь»). Этот человек продолжит жаловаться на арендную плату и потерю культуры, свидетелем которой он стал за последние 10 лет.

Но то, что этот «родной» человек из Затоки не будет делать, — это начать обвинять парня из Северной Каролины, Висконсина или Бостона — в основном всех остальных людей в баре — за то, что они подняли стоимость жилья до небес и непреднамеренно заставили «местных жителей» убегать. Кто-то может не согласиться со мной, но я просто не видела такого никогда. Если разговору действительно удается продвинуться достаточно далеко, чтобы обвинить что-то в потере культуры и жилищных проблем в Заливе, вина падает на компании, которые нанимают этих новичков: Google, Genentech, Facebook, Twitter, Apple и т.д. Но и это не слишком серьезно, мы пользуемся продуктами этих компаний каждый день.

В Калифорнию приезжает апокалиптическое количество людей, и никто не обвиняет их в толпах вокруг и изменяющейся культуре.

Но когда слишком много калифорнийцев покидают Калифорнию и оседают, скажем, в Портленде, их обвиняют в том, что они разрушили это место, просто будучи самими собой. Я впервые посетила Сиэтл месяц назад и получила предупреждение, что кто-то может бросить в мою машину бутылку из-за моих калифорнийских номеров. В Портленде я видела знаки «нет калифорнийцев», наклеенные на дома «для продажи». В Денвере я читала новостные статьи о дружелюбных местных жителях, которые советуют калифорнийцам врать людям, что они родом из другого места. Вы можете вбить в Google практически любой город, а также добавить фразу «ненавижу калифорнийцев» и найти страницы форумов и статей, где можно услышать, как ненавистные выходцы из «золотого штата» разрушают города. Это не относится к другим внутренним мигрантам.

Это, очевидно, калифорнийцы — уникальны в своем снобизме и способности разрушать другие места.

Тем не менее, у меня возникают проблемы с чувством снобизма и превосходства, когда я теряю друга за другом в городах, где можно быть учителем, художником, владельцем пекарни или даже чертовым бариста и при этом иметь полный холодильник еды и полноценную жизнь.

Кроме того, прежде всего, я не хочу, чтобы Калифорния перестала расти и получала выгоду от всех международных и внутренних мигрантов, которые стекаются сюда для возможности и/или безопасности. Несмотря на то, что моя арендная плата заставляет некоторых людей присвистывать, я все еще получаю высокую зарплату. Ежедневно я работаю со странно храбрыми, блестящими умами, которые родились и выросли не только по всей территории США, но и в Индии, Китае, Канаде, Великобритании, Новой Зеландии и Южной Америке.

На званом обеде я выгляжу как супер-ученый из комиксов («мы находим алгоритм любви») или дублер злодея из Бонда («мы строим армию роботов»). Я также горжусь тем, что являюсь частью либерального сообщества, которое пытается стать безопасной зоной для людей, которых в противном случае преследовали бы в других частях страны или мира. А также, чтобы окончательно убедить вас, я испытываю все это, будучи окруженной величественными лесами из красного дерева, национально охраняемыми морскими берегами, знаменитыми винами, умеренной погодой и полным набором аксессуаров для еды, музыки и искусства, которые входят в класс мирового уровня. В городе, который международные бизнес-короли и технологические значки называют «домом». Район Залива чертовски крут, верно?

Да уж. За исключением той части, где уезжают все, кого я люблю.

Я не хочу, чтобы Калифорния перестала быть центром блестящих, амбициозных людей. Я хочу, чтобы Калифорния была доступной для более чем одного вида жизни. И я хочу, чтобы велся учет тех, кто уезжает и почему.

Мы являемся свидетелями двух миграций. Одна из них является продолжение калифорнийской мечты, где молодые люди стекаются сюда за золотом и славой, готовые суетиться и разрушать, блистать, чтобы поразить всех и смеяться над ошибками. Другая — это миграция молодых людей из Калифорнии, которая, кажется, затронула всех, кого я знаю, но которую никто не изучает. Эти люди хотят быть художниками, учителями, кузнецами, терапевтами, механиками и музыкантами. Они хотят иметь детей, открывать пекарни, строить дом. Но они не могут. Здесь больше нет места для такой мечты. Они слышат о чьем-то успехе в Новом Орлеане, Канзас-Сити или Питтсбурге, и они оставляют свои семьи и общины в надежде, что они, по иронии судьбы, будут добывать золото.

Злым местным жителям Портленда, Сиэтла, Денвера, Нового Орлеана, Канзас-Сити, Феникса, Остина и других стран, пожалуйста, нужно понять: калифорнийцы, которые приходят и «разрушают» ваши города, не снобы. У них нет целевых фондов. Они не имеют прав. Их выгнали из собственных задних дворов за то, что они недостаточно быстро изучали Python, или за то, что у них не было отца, который мог бы познакомить их с венчурными капиталами. Или за то, что они не хотели жить в доме своей семьи в возрасте 30 лет или не могли позволить себе тратить 2000 долларов в месяц на аренду при зарплате 20 долларов в час. Они не технари; у них была смелость хотеть заниматься чем-то кроме технологии. Они одни из наших лучших, самых креативных, самых трудолюбивых людей — и вы их получаете. Мы их теряем.

Мы добры к вашим друзьям, которые переезжают сюда, чтобы расти, начинать дела, чувствовать себя в безопасности, мечтать. Так что, пожалуйста, будьте добры с моими друзьями и их мечтами тоже.

В аеропорту я наблюдаю, как Элеонора входит в терминал со всем своим имуществом: двумя сундуками и ручной кладью, полной керамики ручной работы. Мы обнимаемся. Мы говорим друг другу «я люблю тебя» — то, что я редко говорю, — обещаем поддерживать связь и говорим обо всех других чувствах, которые люди используют, чтобы обезболить утрату. Она поворачивает за угол и уходит.

Я возвращаюсь в свою машину. Я дышу. Я мгновенно съеживаюсь, как сердитый подросток, задыхаясь и вытирая слезы по всему лицу.

Я хочу хлопнуть дверью, и закричать «это несправедливо». Но  счетчике в аеропорту свирепы и будут давить на вас, если вы простаиваете более 30 секунд. В аэропорту находится калейдоскоп аварийных огней, уберцы борются за место, обслуживающий персонал свистит. В напряженном темпе Сан-Франциско нет времени для оплакивания потерь.

Я делаю еще один вдох, вспоминая, что я рада за нее. Я взрослая. Люди все время переезжают. Это нормально. Я не виновата, что она уехала, что все 12 уехали. Это — жизнь. Люди все время переезжают. Я ничего не могу сделать.

Я не могу изменить арендную плату.